РУССКОЕ ЛЕТО ГОСУДАРЯ НИКОЛАЯ I (продолжение)

Часть 4. Победное шествие зверя от земли. Разрушение: Удерживающий зверолов (продолжение)

Нянченья с «невинными шалостями дворянских детишек» были закончены и Престол объявил открытую войну «зверю из земли», названному в то время «революционной заразой», в которой пренебрежительно нареченный «рыцарем самодержавия» – то есть, Божьим Удерживающим (2 Фес.2:7) – верующий император Николай мудро разглядел не «объективные силы прогресса, разрушающие сдерживающую его ветхую политическую форму» (как лепетали и до сих пор лепечут марксисты и либералы), но апокалиптическую апостасию.

На базе чрезвычайно созданной для дела декабристов «Комиссии для изысканий о злоумышленных обществах» (веру в существование которых по сей день пытаются объявить психопатологией – и зачастую как раз их члены) была учреждено Третье отделение императорской канцелярии. Ей завершилось становление самостоятельной русской службы государственной безопасности (в прямом подчинении царю), – которую так ненавидели как либералы, так и революционные социалисты, и которую при первых же устремлениях по возрождению государственности воссоздал И.Сталин в виде МГБ. Эпохальным знаменем искоренения змеиного гнезда стал начальник Третьего отделения граф А.Бенкендорф, демонизированный, как и вся николаевская эра, либеральными и большевистскими классиками, – «историософами» зверя (от легендарного лондонского диссидента Александра Герцена до советского «эксперта по Николаю I» Натана Эйдельмана). Многодетный отец (включая удочеренных сирот), герой Отечественной войны и Западного похода (командир летучего авангарда, десантного спецназа XIXвека), во время наводнения в Петербурге собственноручно спасавший вплавь простых горожан, Александр Христофорович, был лишь верным исполнителем чина графа А.Аракчеева.

Новый «цепной пёс режима» и «душитель свобод» считал самым развращённым и опасным для государства сословием именно чиновников, стремящихся к узурпации власти в государстве (над жизнью народа) посредством вверенных им бюрократических орудий. Главными направлениями деятельности «тоталитарного ведомства» царь определил: противодействие таким «прогрессивным» явлениям «свободного общества», как жестокое обращение помещиков с крестьянами, злоупотребление чиновниками властью на местах, фальшивомонетчество, сектантство, иностранная агентурная деятельность, безнравственное поведение молодежи и революционная пропаганда, а также бедность среди добросовестных государственных служащих. Ведущим предназначением жезла в руках Двуглавого Орла законом определялась отнюдь не «защита власти господствующего сословия от народа», а «утверждение благосостояния и спокойствия всех в России сословий» (по сути, защита народа от любых претендующих на господство сословий) и «восстановление правосудия», а принципом – «действовать мягко и осторожно; замечая незаконные поступки, сначала предварять нарушителей и употреблять старания для обращения заблудших на путь истины и затем уже обнаружить их худые поступки пред правительством». «Жестокость» же эпохи «палочного царизма» явно следует из размаха смертных казней: 5 декабристов за все николаевские годы на фоне тысяч смертников в «светлое время» европейских Петра I и Екатерины II.

Слежение за состоянием умов, особенно творческих деятелей, и ограничение вольнодумства (включая цензуру), осуществлявшееся данным и сопредельными ведомствами, конечно, не избежало и не могло избежать злоупотреблений (доходивших порой до абсурда и вредившей Третьему Риму), но полностью соответствовало божественному установлению государственной власти: «ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро; если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающим злое» (Рим.13:4), среди которых для христианского народа не столько страшны «убивающие тело, души же не могущих убить, сколько те, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф.10:28). И государственная цензура была полностью оправдана: вырастающая в кругах дворянства творческая интеллигенция была преимущественно духовно невежественна, обуяна страстями в силу малого воцерковления, при этом претендуя если не заместить, то «дополнить» Церковь в деле просвещения и воспитания русского народа. Как следствие, она расшатывала умы и устои Русского царства – часто даже патриотическими и нравоучительными по замыслу произведениями, наполненными, однако, своими страстями. Ограничение публичного хождения таких произведений было долгом Удерживающего и отца народа – самодержца и «посылаемых от него властей» (1 Пет.2:14): единственным системным недостатком цензуры, сильно её исковеркавшим, было, снова же, её сосредоточение в руках чиновников без привлечения суда Церкви, только и имеющей власть различать умозрительные вопросы, а также безпристрастно служить Истине и правде, и без участия православно-патриотической общественности. Либеральная же догма, объявляющая главной целью и ценностью человечества максимально обильное плодоношение науки и искусства (не говоря уже о максимальном удовлетворении потребителей их плодов) и их деятелей («творческой интеллигенции»), возводящейся в статус «избранной элиты», в свете истины Христианства является сущей ересью. Каковой является и другая либеральная догма – о «неограниченной (или максимальной) свободе творчества» как якобы главном условии такого плодоношения, процветания науки и искусства в целом.

Разумеется, государственный надзор за погрязшей в вольнодумстве за 125 лет европейничанья верхушке дворянства, особо необходимый, вместе с карательными мерами, в эпоху всеевропейского революционного антихристианского шествия зверя через смуту в душах к крушению «алтарей и тронов», отнюдь не составляли панацею мудрого устроительного царского успокоения России. Клеветническое измышление о «одержимости слежкой и жестокостью» царского правительства опровергается уже самим устроением Императорской Канцелярии, где помимо Третьего отделения все оставшиеся занимались такими «антинародными» делами, как (по отделам): подготовка и надзор за исполнением царских указов, составление и упорядочивание непротиворечивого имперского законодательства и, наконец, дела благотворительности и здравоохранения. Николай I не только пресек огульные репрессии лиц, причастных к революции, но поручил изучить и лично внимательно обобщил все недовольства декабристов, понимая, что декабристское восстание (как и ранее – пугачевское и даже разинский бунт) и увлечение аристократией стоявшим за ним масонством возникло не на пустом месте, и мудро помня о том, что бесы, управлявшие мятежниками, как никто зорко улавливают все недостатки, вырастающие из зерен, ими же самими и посеянными. Выявленные им противоречивые явления, убеждения, побуждения, брожения умов стали последовательно складываться в целостный образ и раскрывать великую тайну: не «недостаток просвещенности» и «отставание от прогрессивной Европы», но именно отход России с пути Третьего Рима с утратой святорусского идеала и, напротив, восторженное подражательство Европе с соответствующим обольщением дворянства ложными идеями и мнимыми ценностями, распадение сословной соборности с угнетением крестьянства – явилось подлинным источником губительной язвы, парализовывало творческие силы русского народа и привело Русское царство на край пропасти.

В державном исправлении нестроений государь сосредоточился на законе, – не будучи законником, хоть и испытывая еще некоторый избыток упования на соблюдение уставов и предписаний, унаследовав его от своего отца и в целом прусской крови в жилах династии Романовых. Заметим, однако, что царствующей над законом благодати и рождаемой ею живого духа было в России – в отличие от умерщвленного католической схоластикой и протестантским эгоцентризмом – более чем вдоволь: вера и благочестие в народе была по-прежнему крепка, достойных христиан хватало и среди полководцев и вельмож – даже низовое российское масонство было исполнено наивным идеализмом и искаженным духом жертвенности и служения. После столетия порывистого правления инфантилизма и женской мимолетности России требовался именно законный порядок и мужеская строгость, на которую живой дух мог бы опереться и защититься от ложных увлечений и самосгорания, а также внутреннего и внешнего вредительства. Любовь царя к законности, справедливости и порядку стали нарицательными, но, более того, уважаемыми в народе (в отличие от диссидентствующих современников и их потомков, которым было опрометчиво доверено вынесение исторических оценок и избирательность в фактах). Николай I проникся духом отца и довёл до конца его замысел о составлении всего корпуса русского права в «Свод законов Российской Империи», взяв за эталон византийский кодекс Юстиниана.

Сущность этого эталона выходила за пределы лишь непротиворечивого набора регулирующих норм римского права и вмещала в себя цель согласования законодательства с религиозным духом и заповедями Христианства: именно справедливость, духовная польза и общее благо, а не формальная законность и частно-корпоративные интересы и права призваны были освятить самые простые правила общежития и вдохновить на их исполнение. Но всего разительнее право Третьего Рима отличалось от нормативных принципов врага – англо-саксонского права, основанного на консервации прецедента и казуистике – по сути, частных судебных «побед» «избранных» без какого-либо их согласования с высшими началами при соответствующем флюгерном толковании закона. Собрание всех законов в едином Своде – во взаимосогласовании и подчинении высшим началам – не имело (и не имеет) аналогов в современном мiре и вполне соответствовало целостному праву Самой Церкви, облечённому в Номоканон. Характерно, что руководство составлением было доверено такому «тоталитаристу», как М.Сперанский, – живому примеру того, как русский человек из простого народа может преобразиться под благотворным воздействием здоровой атмосферы и вразумлений судьбы. На основе соответствующего раздела Свода державный устроитель добился создания и «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» – непревзойденного уголовного кодекса, первым родом преступлений в котором, как и полагается для Двуглавого Орла, были преступления религиозные – против святынь.

В первую голову царь вернулся к священному делу Павла I по восстановлению порядка в войсках (будучи духом буквально пропитан военным делом) и распоясавшемуся в них офицерству, не обузданному даже «суровой аракчеевщиной» (и расслабленному резким снижением военных действий в условиях могущества мирной Империи Двуглавого Орла), лично участвуя в непрекращающихся смотрах, инспекциях фортификаций и военных заводов (что, впрочем, не воспрепятствовало ему проявить милость в резком смягчении армейских телесных наказаний). Такой подход был перенесён им и на гражданскую сферу, где государственные учреждения и казенные учреждения в любой момент могли узреть нежданного высочайшего гостя – немыслимое в то время явление для европейской монархии (равно как и современной демократической бутафории) и забытое со времен Петра I в России. Притом замечания и давно назревшие «разносы» никогда не допускались без дельных советов по исправлению. Именно Николай I учредил знаменитые ревизионные комиссии (службу госконтроля), высмеиваемо-критикуемые поколениями либеральных «борцов с коррупцией» и прославленные Н.Гоголем в «Ревизоре» (как прообразе Антихриста и Страшного Суда), который был не только пропущен, но восхвален «средневековой цензурой» во главе с самим царём. Суды над чиновниками стали в Империи обыденным делом, а на заре эпохи тюрьмы буквально наполнились ими (до 100 тысяч человек). Запущенная до безысходности законопослушность чиновников стала подниматься из руин, о чем свидетельствовали выдающиеся государственные деятели – такие, как министр финансов Е.Ф.Канкрин и правовед мирового масштаба А.Ф.Кони. Первым делом был истреблён мучавший и разлагавший 100 лет Россию фаворитизм, а вторым – крупная коррупция. Позднее было создано и министерство государственных имуществ, которое занималось не «подготовкой к приватизации» (подобно современным демократическим учреждениям), а именно управлением всенародными богатствами. Статистически же «растущее казнокрадство при Николае», над которым лукаво и ехидно потешаются по сей день либеральные теоретики, отражало, в первую очередь, обращение внимания на бездну беззакония, с которой еще недавно «смирились» чуть ли не как с повседневной нормой. При