Снова о екатеринбургских лжецарских останках

Поводом для написания этого очерка стала недавняя публикация на страницах РНЛ материала уважаемой мной Вероники Нестеровой «Екатеринбургские останки». Тени не гасят солнца», посвященного проблематике так называемых «екатеринбургских останков». Мне показались интересными не только сам текст публикации, но и редакционное вступление к нему, затрагивающее, на мой взгляд, одну из самых серьезных проблем, мешающих не только установлению истины, но и служащей на протяжении без малого трех десятилетий камнем преткновения между сторонниками и противниками принадлежности «екатеринбургских останков» семье Романовых и их приближенным.

Если утрированно кратко рассмотреть аргументацию сторонников каждой из двух версий, то мы увидим, что сторонники «Поросёнкова лога» опираются на документы мемуарных воспоминаний, созданные Юровским и другими екатеринбургскими большевиками в период с 1919 года по конец 1960-х годов. Их же оппоненты, настаивающие на уничтожении тел екатеринбургских узников на Ганиной Яме, апеллируют к следственному делу, составленному колчаковским следователем Соколовым. Строго говоря, весь спор сводится к противопоставлению свидетельств Юровского (и компании) и Соколова. При этом обе противоборствующие стороны видят в своих аргументах некую непогрешимую истину, эдакую жену Цезаря или священную корову древних индусов, само отрицание непогрешимости или святости которых априори достойно порицания и наказания!

Но именно в подобном подходе отсутствия критического осмысления источников каждой из сторон и таится, на мой взгляд, причина того, что за сто с лишним лет следственное дело Романовых до сих пор не окончено и, уверен, при сохранении современными следователями и учеными прежней методологии в своей работе, будет далеко от завершения еще очень и очень долго. Так в чем же дело?

Постоянные читатели РНЛ и люди, интересующиеся темой «екатеринбургских останков», несомненно знают, что я на протяжении долгого времени являюсь последовательным и убежденным противником версии «Поросёнкова лога». Однако, я не уверен, что все из них отметили для себя моё более чем критическое отношение к материалам следственного дела, возглавляемого следователем Соколовым. При этом, чем глубже и обстоятельнее я знакомился с подлинными архивными материалами этого дела, тем больше и больше возникало у меня вопросов, как к объективности самого следствия, так и к мотивации руководителя следователя Соколова, по какой-то причине закрывавшего глаза на явные противоречия в полученных доказательствах и показаниях.

Формат этого очерка не позволяет мне детально рассмотреть все «накладки» следственного дела Соколова, поэтому я остановлюсь сейчас на наиболее очевидных. Сразу отмечу, что следствие Соколова никогда не было окончено, его не рассматривали стороны обвинения и защиты обеих сторон, и оно никогда не рассматривалось в суде. И единственным его итоговым документом стал упомянутый в статье Вероники Нестеровой «Полный текст доклада судебного следователя Н.А. Соколова вдовствующей Императрице Марии Феодоровне», в предуведомлении к первой в России публикации которого покойный ныне С.А. Беляев отметил: «Публикуемый доклад является официальным заключением следствия, составленным по распоряжению вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны лицом, руководившим следствием. И каждое слово в этом тексте, не говоря уже о выводах, имеет особое значение. Именно поэтому ни вдовствующая Императрица, ни Великий князь Николай Николаевич не приняли этот документ из рук Н.А. Соколова, ибо слишком хорошо понимали, какую огромную силу он имеет. Прими Они его, официально встал бы вопрос о легитимности власти в России, о престолонаследии и многие имущественные вопросы. Они были настолько мудры, что не сделали этого, оставив все на волю Божию, на Его Благой Промысл»[1]. Тем не менее, Сергей Алексеевич несколько преувеличил именно юридическую легитимность этого доклада.

Мы не имеем ни одного документального свидетельства, подтверждающего сам факт данного Соколову распоряжения Марии Федоровны – составить этот доклад. Зато нам известно, что ни Мария Федоровна, ни дядя Николая II великий князь Николай Николаевич (младший) не только никогда не принимали ни докладов Соколова, ни его самого, но и до конца своей жизни, будучи глубоко религиозными людьми, не молились сами и не дозволяли своим приближённым молиться об упокоении душ екатеринбургских узников. Известно нам, что и сам Соколов всячески хлопотал через близкого к двору Марии Федоровны своего соратника капитана Булыгина и об аудиенции у вдовствующей императрицы и о передаче своего доклада. Да, несомненно Соколов руководил следствием, согласно распоряжению адмирала А.В. Колчака – Верховного Правителя. Но и легитимность самого Колчака была ничуть не большей, чем любого из бесчисленных «правителей» раздираемой междуусобицей России.

Что же касается упомянутого С.А. Беляевым «престолонаследия», то точка в этом вопросе была поставлена высшими церковными иерархами России еще в марте 1917 года. Вскоре после отречения императора 4 марта 1917 г. Синодом были получены многочисленные телеграммы от епархиальных архиереев, интересующихся формой моления за власть[2]. В ответ по всем епархиям первенствующий член Святейшего Синода митрополит Киевский Владимир разослал от своего имени распоряжение о том, что «моления следует возносить за Богохранимую Державу Российскую и Благоверное Временное правительство ея». А днём позднее, 5 марта, Синод распорядился, чтобы во всех церквях Петроградской епархии многолетие Царствующему дому «отныне не провозглашалось»[3]. 7-8 марта Синод издал определение № 1226 «Об изменениях в церковном богослужении в связи с прекращением поминовения царствовавшего дома». Согласно этому определению всему российскому духовенству предписывалось: «…Во всех случаях за богослужениями вместо поминовения царствовавшего дома возносить моление «о Богохранимой Державе Российской и Благоверном Временном Правительстве ея»[4].

Из этого определения мы видим, что Синод, не дожидаясь решения Учредительного собрания о форме правления в стране и при фактическом отсутствии отречения от престола великого князя Михаила Александровича, объявил Дом Романовых «царствовавшим» уже 7 марта 1917 года, фактически отказывая ему в праве вновь вернуться на престол. Таким образом, любые выводы, изложенные в докладе следователя Соколова, никак не могли повлиять на де-факто случившееся упразднение в России монархии, одобренное Церковью.

Вернёмся, тем не менее к фактам, изложенным Соколовым в своем докладе, доказывающим, по словам Вероники Нестеровой, факт совершенного преступления и уничтожения тел и улик на Ганиной Яме.

В качестве вещественных доказательств, свидетельствующих, по мнению следствия, об уничтожении трупов на Ганиной Яме, Соколов приводит в своем докладе в том числе и два ключевых:

  1. «Прекрасно сохранившийся, несмотря на большой период времени, благодаря низкой температуре в шахте труп собачки Анастасии Николаевны Джеми, любимой собачки Государыни, подаренной Анастасии Николаевне в 1915-1916 годах одним из офицеров; эта собачка – очень маленькая, ниппонской породы; ее Анастасия Николаевна обычно носила на руках».
  2. «Наконец, найден человеческий палец и два кусочка человеческой кожи. Научная экспертиза признала, что палец этот отрезан от руки и принадлежит женщине средних лет, имевшей тонкие, длинные, красивые пальцы, знакомые с маникюром».

Но именно эти «доказательства» вызывают гораздо больше вопросов, чем ответов.

В своем докладе «О необходимости сравнительного анализа исторических источников следственного дела Н.А. Соколова с мемуаристикой советского периода»[5] на VII Всероссийской научно-богословской конференции (Екатеринбург, февраль 2019) я детально рассмотрел ошибочность выводов следователя Н.А. Соколова относительно принадлежности обнаруженного им летом 1919 года трупа собаки. Документы объективно свидетельствуют, что Соколовым был обнаружен труп собаки «самки» «ниппонской породы», которую Соколов называет «Джеми». Однако доподлинно известно, что Анастасии Николаевне принадлежал подаренный ей фрейлиной Вырубовой кобель породы кинг-чарльз спаниель по кличке Джим.

Впрочем, современные исследователи далеко превзошли своих далёких предшественников. Так, привлеченный в наши дни Патриаршей комиссией и СК РФ в качестве эксперта Ю.А. Жук, так описывает состав царского зверинца: «Вместе с Царской Семьей в ДОН жили 4 собаки: японский хин Государыни Императрицы по кличке Швыбзик, спаниель Джой Наследника Цесаревича, французский бульдог Ортино Великой Княжны Татьяны Николаевны и очень маленькая собачонка по кличке Джемми, принадлежавшая Великой Княжне Анастасии Николаевне»[6]. Анекдотичность этого пассажа заключается не столько в несчастной никогда не существовавшей «Джемми», сколько в том, что официальный эксперт-историк, видимо, даже и не догадывался о том, что Швыбзик – не кличка мифического японского хина, а домашнее прозвище Анастасии Николаевны, которым ее называли в семейном кругу родители.

Абсолютно аналогично обстояли дела и с найденным на Ганиной Яме фрагментом человеческого пальца. Предшественник Соколова следователь Сергеев, со слов лакея Чемодурова и доктора Деревенко, предположил, что палец мог принадлежать Е.С. Боткину. Но следователю Соколову и его куратору генералу Дитерихсу нужны были (что вполне логично!) доказательства убийства именно Царской семьи. Поэтому фрагмент пальца отправляется на новую экспертизу, результат которой и ложится в папку следственного дела Соколова:

 

«П Р О Т О К О Л

1919 года, февраля 10 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н.А. Соколов, в порядке 336-352 ст. ст. уст, угол. суд., в присутствии генерал-лейтенанта М.К. Дитерихса и нижепоименованных понятых предъявил эксперту, заведующему санитарным отделом Акмолинского областного управления врачу Григорию Ивановичу Егорову палец и часть кожи, описанные в л. 7 протокола сего 10 февраля.

Эксперт-врач Егоров, по осмотре сих предметов, пришел к следующим выводам:

1. Палец представляет собой две фаланги: ногтевую и среднюю. Вероятнее всего, это указательный палец, но сказать, какой именно руки – правой или левой – не представляет возможности, так как строение пальцев обеих рук одинаково.

2. Этот палец принадлежит, по всей вероятности, руке человека, знакомого с маникюром, и имеет вид выхоленный.

      1. Эксперт более склонен признать, что это палец женщины, имевшей тонкие, длинные пальцы.

4. Он отделен по линии межфалангового сустава. Края сустава и кожа представляются ровными. Поэтому эксперт предполагает, что палец скорее отрезан каким-либо острым режущим предметом, чем оторван при разрыве какого-либо предметам .

5. Палец принадлежит взрослому человеку средних лет.

6. Оба кусочка кожи отделены от руки человека, но от какой именно части руки и какой именно, определить не представляется возможности.

Понятые.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-лейтенант Дитерихс.

Врач Григорий Иванович Егоров»

Таким образом, заявленная следователем Н.А. Соколовым в его докладе «научная экспертиза» сводилась лишь к осмотру по прошествии полугода (!) с момента обнаружения фрагмента пальца врачом Г.И. Егоровым, самим Соколовым, генералом Дитерихсом и понятыми. Всё! Никаких других исследований находки никем не проводилось.

Столь же много вопросов вызывает и еще одна «улика», обнаруженная одновременно с пальцем белогвардейским следствием. Речь идет о съемном зубном протезе, приписываемом Е.С. Боткину. Мой коллега Э.Г. Агаджанян в своей статье «О съемном протезе доктора Боткина»[7] подробно рассмотрел все сохранившиеся источники, относящееся к этой находке и пришел фактически к однозначному выводу о том, что этот протез не имеет никакого отношения к лейб-медику, да и сама история его обнаружения не до конца ясна. Замечу здесь лишь, что Соколов по какой-то одному ему ведомой причине так и не попытался установить истинную принадлежность протеза, допросив лейб-стоматолога Кострицкого и детей Е.С. Боткина.

Много вопросов есть и к показаниям ключевого свидетеля белогвардейского следствия – П.С. Медведева-Бобылева. Странной представляется и история его появления, и отсутствие следственных действий по установлению его личности, и загадочная смерть (впрочем, не его одного, а всех без исключения свидетелей!), и путаница в показаниях и, наконец, сохранившаяся в записках французского коменданта Жозефа Ласье «Сибирская трагедия»[8] реплика самого Н.А. Соколова, вырвавшаяся в разговоре с Ласье, произошедшем немедленно после получения известия о смерти Медведева:

«Alas, the witness died of typhus without giving anything away…» (Увы, свидетель умер от тифа, так ничего и не выдав)».

По какой-то причине в своём докладе на имя Марии Федоровны следователь Соколов не упомянул о ещё одном «доказательстве», легшем в основу его следственного дела. Я говорю о шифрованной телеграмме Белобородова в Москву от 17 июля 1918 года.

Расшифровать эту телеграмму Соколову не удалось ни в Екатеринбурге, ни в Омске (в штабе Верховного правителя Колчака и в штабе командующего союзниками в Сибири генерала Жанена). Расшифровке она поддалась лишь в сентябре 1920 года, когда Соколов уже жил в Париже.

Вот, ее текст: «Секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. Передайте Свердлову, что все семейство постигла та же участь, что и главу. Официально семья погибнет при эвакуации. А. Белобородов».

Э. Саммерс и Т. Майнгольд в начале 1970-х гг. подвергли оригинал этой телеграммы ряду экспертиз, в том числе с привлечением ведущих графологов и специалистов по шифрованию. Их выводы сводились к тому, что шифр телеграммы был весьма распространённым и не представлял никакой трудности для белогвардейских дешифровщиков, а подпись Белобородова, с весьма высокой долей вероятности, подложная.

В книге учёта исходящих телеграмм в Екатеринбурге эта телеграмма также не значилась, несмотря на исходящий номер, указанный на её бланке. Сам Соколов объяснял это повышенной секретностью депеши. Подводя итоги исследования телеграммы, Э. Саммерс и Т. Мангольд заключают: «Никто и никогда не подвергал сомнению этот документ, но исследование его подлинности предполагает, в лучшем случае, что документ – достаточно подозрителен, для того, чтобы использоваться как самостоятельное свидетельство; в худшем случае это могла быть подделка. Это – плохое свидетельство того, что произошло с семьей Романовых – если это свидетельство вообще»[9].

Но западные исследователи в 1970-е годы не знали, что в делах ВЦИКа и Совнаркома этой «соколовской» шифровки также нет, как нет и никаких документальных подтверждений её получения в Кремле.

Вместе с этим, сам Н.А. Соколов не мог знать о действительно полученной в Москве (как помечено на ленинском конверте, ещё в 13 ч. 10 м.) екатеринбургской телеграмме, извещавшей власти большевиков о расстреле 16 июля одного Николая II и об эвакуации остальных членов семьи. Если бы Соколов знал, что в дневной телеграмме Уралоблсовет сообщал о переводе семьи в «надёжное место», он, возможно, задумался бы над фразой, расшифрованной в Париже (вечерней) телеграммы: «Официально семья погибнет при эвакуации».

Явная неувязка бросается в глаза, тем более что Москва, как известно, так никогда и не пыталась заявить о гибели Романовых при эвакуации. Одобрив сообщение о расстреле бывшего царя и о переводе его семьи в «надёжное место», Москва официально больше никогда не возвращалась к этому вопросу.

Ещё более странным кажется адресат телеграммы Горбунов, который будучи секретарём Совнаркома, подчинялся непосредственно Лени