ИДОЛ НЕПОВЕРЖЕННЫЙ

Идол неповерженный

К 150-летию со дня рождения Владимира Ульянова (Ленина)

Предисловие 

В человеческом сердце живет потребность, по сути религиозная, иметь над собою объект почитания, и не только почитания, но и служения. Всем известны «горизонтальные» искажения таковой потребности: от безмерного превозношения объекта любви к лицу противоположного пола до безмерного увлечения чем-либо, как-то лошадьми или коллекционированием марок.

Искажение, широко постигшее души наших соотечественников в виде почитания «самого человечного человека», Владимира Ленина, до сих пор не изжитое и, надо прямо сказать, не изживаемое, имеет сложную и глубокую природу. Тут не отделаешься обличением «вождя мирового пролетариата», ибо тот, кто сберегает в душе указанную отраву, и слушать не станет, от кумира не откажется, сохранит ему верность, а всё, что мешает ее сохранить, объявит злонамеренной клеветой. И ничего не поделаешь, ибо в душу чужую вход запрещен. Мы не станем здесь пытаться исследовать истоки сего кумиротворения, хоть на какие-то моменты и укажем, цель статьи — не исследование, а хотелось бы просто поделиться с читателем некоторыми воспоминаниями и некоторыми соображениями, или замечаниями в связи с круглой датой.

Был живым человеком

Максим Горький, как хорошо известно, много потрудился на благо большевизма и был горячим почитателем его главы. Свой очерк «В.И.Ленин» — с нарочито упрощенным названием — он и начинает с панегирика, весьма прочувствованного и возводящего фигуру вождя на высочайший пьедестал. Однако мысль писателя была живой: через эпизоды общения, в которых он сам участвовал, показать располагающую личность, показать сердечную основательность своего панегирика. Приведем два отрывка (из первой редакции):

«Приглашая меня обедать к себе, он сказал:

— Копченой рыбой угощу — прислали из Астрахани. И, нахмурив брови, скосив в сторону всевидящие глаза, добавил:

— Присылают, точно барину. Как от этого отвадишь? Отказаться, не принять — обидятся. А кругом все голодают. Ерунда.

Неприхотливый, чуждый привычки к вину, табаку, занятый с утра до вечера сложной, тяжелой работой, он совершенно не умел заботиться о себе, но зато следил за жизнью товарищей. Его внимание к ним возвышалось до степени нежности, свойственной только женщине, и каждую свободную минуту он отдавал другим, не оставляя себе на отдых ничего.

Сидит за столом у себя в кабинете, быстро пишет и говорит, не отрывая пера от бумаги:

— Здравствуйте, как здоровье? Я сейчас кончу… Тут один товарищ, в провинции, скучает, видимо, устал. Надо поддержать. Настроение — немалая вещь».

На Капри

Превозношение и тут, конечно, зашкаливает: чего стоят «всевидящие глаза». Интересно, что у нас до конца 1980-х годов находились люди (дети, девушки), которые были убеждены и вправду, что Ильич все видит и знает… Нет оснований  не верить Горькому в передаче слов вождя, свидетельствующих о скромности его и сострадательности. Разве не может жестокий и циничный политик, каким был Ленин, быть в то же время душевным и сострадательным? Запросто. Цезарь Борджиа, отличавшийся жестокостью и коварством, умел ценить людей, не оставлял без награды заслуживших награду, пользовался преданностью своих солдат. Но вот еще эпизод, связанный с Лениным, в передаче Горького:

«Не могу представить себе другого человека, который, стоя так высоко над людьми, умел бы сохранить себя от соблазна честолюбия и не утратил бы живого интереса к «простым людям».

Был в нём некий магнетизм, который притягивал к нему сердца и симпатии людей труда. Он не говорил по-итальянски, но рыбаки Капри, видевшие и Шаляпина и не мало других крупных русских людей, каким-то чутьём сразу выделили Ленина на особое место. Обаятелен был его смех, — «задушевный» смех человека, который, прекрасно умея видеть неуклюжесть людской глупости и акробатические хитрости разума, умел наслаждаться детской наивностью «простых сердцем».

Старый рыбак, Джиованни Спадаро, сказал о нём:

— Так смеяться может только честный человек.

Качаясь в лодке, на голубой и прозрачной, как небо, волне, Ленин учился удить рыбу «с пальца» — лесой без удилища. Рыбаки объясняли ему, что подсекать надо, когда палец почувствует дрожь лесы:

— Кози: дринь-дринь. Капиш?

Он тотчас подсёк рыбу, повёл её и закричал с восторгом ребёнка, с азартом охотника:

— Ага! Дринь-дринь

Ленин на прогулке

Душа неубиваема. Даже съеденная идеей, она жаждет воздуха, так что нет ничего удивительного в тех или иных человеческих проявлениях со стороны лица, вставшего на путь служения злу, сколь бы «искренним» ни было это служение и каким бы благом (для человечества) этому лицу ни представлялось. Вспомним хотя бы Петрушу Верховенского — какой был живой, энергичный, а временами и весьма обаятельный. По энергичности, по волевой устремленности, по словоохотливости, по живости реакций Ленин — вылитый Петруша. С одним важным отличием: никакого Ставрогина над собой ему не надо было.

«Отец эпохи»

Известный российский политолог, журналист и общественный деятель Виталий Третьяков десять лет назад посвятил «кругловатой» дате — 140-летию со дня рождения Ленина — свою передачу на телевидение, в рамках рубрики «Что делать? Философские беседы». Он пригласил «за круглый стол» более десятка человек, в основном историков, причем (что, надо признать, ужасало) весьма молодых, за 30 лет с небольшим. Все эти люди воспевали Владимира Ильича. О критической мысли в его адрес и речи быть не могло. Третьяков назвал его «отцом эпохи», и серьезная, благоговейная тональность встречи была выдержана умелым телеведущим от начала и до конца. Обратили внимание высказывания двух молодых историков. Один захотел подчеркнуть человечность Ленина тем (и тут явно был брошен камень в огород  другого кумира, Сталина), что ни один из друзей вождя не был расстрелян… Другой заметил, не помню, в каком контексте, что да, Церковь сразу после Октябрьской революции подверглась гонениям, но это было совершенно оправданным, поскольку она ведь «действительно была врагом». Надо было слышать, как это было сказано — с чувством!

Без прикрас: три эпизода

Мы обращаемся к обличениям предмета почитания. Начнем с его молодости. Речь вначале пойдет об одном эпизоде, имевшем место в конце 1880-х годов в имении Ульяновых, находившемся под Казанью недалеко от имения Петра Осокина, дедушки по матери баронессы Софии Карловны Буксгевден (личной фрейлины императрицы Александры Федоровны), написавшей в эмиграции выразительные воспоминания не только о Государыне, но и о себе. Лето, в ее детстве, она проводила у дедушки. Девочке было шесть лет, ей только что подарен был пони, и она неустанно на нем каталась. Однажды ее застал за этим занятием неожиданный сильный дождь, и чтобы скорее попасть домой, слуга предложил выбрать краткий путь через сад Ульяновых. 

Буксгевден пишет: «Мы должны были ехать гуськом, разросшиеся ветви стегали лошадей по бокам. Вдруг из зарослей появилась фигура. Темноволосый юноша с бледным лицом, в гимназистской фуражке и русской рубашке с обшитым воротничком, схватил мою уздечку. «Вы нарушили границы владения! — закричал он тонким высоким голосом. — Это частное владение. Вон из нашего сада, ты, девчонка с копной на голове!» Я испугалась. Никто еще не говорил со мной так резко, я чувствовала себя оскорбленной в отношении моих вьющихся локонов, которыми я очень гордилась — <…>. Конюх вежливо пояснил. «Это маленькая баронесса — внучка старого Петра Гавриловича. Она маленькая и не может проскакать на своем пони по этой грязи. Мы вынуждены были сократить дорогу. Кроме того, ворота были открыты». «Маленькая или нет, вон отсюда», — запальчиво кричал парень, поворачивая голову моего пони к воротам. Я поторопилась. Конюх должен был следовать за мной. Когда мы вернулись, мама не одобрила действия конюха, который повез меня через владения других людей. «Никогда не приближайтесь к ним», — строго наказала она». 

Владимир Ульянов

Второй эпизод относится ко времени эмиграции революционера Владимира Ульянова. Его свидетель  экономист, писатель и публицист Николай Владиславович Вольский (Валентинов) (1880-1964), который был, как видит читатель, на 10 лет моложе Ленина, с юных лет примкнул к революционному движению, а после раскола социал-демократической партии в 1903 году — к большевизму. В 1904 году, из-за угрозы ареста, Вольский бежал из России за границу. Приехав в Женеву убежденным “ленинцем”, он, после года общения с Лениным, навсегда порвал и с ним лично, и с большевизмом. В своей книге «Встречи с Лениным» Вольский дает представление о жизни революционной эмиграции в Швейцарии вскоре после раскола партии: неостывщая рефлексия на раскол — сквозная тема его зарисовок. 

Интересен отрывок, в котором Ленин говорит о якобинстве. Но вначале — описание внешности: « Я увидел крепко сложенного человека, небольшого роста, лысого с редкой темно-рыжей бородкой и такими же усами. <…>. Глаза были темные, маленькие, очень некрасивые. Но в глазах остро светился ум, и лицо было очень подвижно, часто меняло выражение: настороженная внимательность, раздумье, насмешка, колючее презрение, непроницаемый холод, глубочайшая злость. В этом случае глаза Ленина делались похожими на глаза — грубое сравнение — злого кабана». Вольский любил теоретизировать, он всерьез увлекался философией, плебейское отношение к которой со стороны Ильича было одной из причин их разрыва. Ленин, напротив, говорил «по делу» и делу революционному. Однажды замечание Вольского, что «нужно все-таки установить, что понимать под якобинством» вызвало развернутую тираду Ленина: «Не давайте себе этот труд! Лишне. Это давным давно, с конца 18 столетия, уже установлено самой историей . <…> Возьмите историю французской революции, увидите, что такое якобинизм. Это борьба за цель, не боящаяся никаких решительных плебейских мер, борьба не в белых перчатках, борьба без нежностей, не боящаяся прибегать к гильотине. <…>Без якобинского насилия диктатура пролетариата — выхолощенное от всякого содержания слово. Они (меньшинство) обвиняют нас в якобинстве, бланкизме и прочих страшных вещах. Идиоты, жирондисты, они не могут даже понять, что таким обвинением делают нам комплименты». 

В другом месте Вольский пишет: «Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера (при воинственном атеизме) уверенность, что он доживет до нее — вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность. И, вероятно, здесь нужно искать одно из объяснений его загадочного, непонятного, гипнотического влияния». В одном из разговоров Вольский и Ленин обсуждали недопустимость взглядов Каутского, в особенности тех, что тот обнаруживал в недавней работе. Вольский, по своему обыкновению, предложил написать серьезный, обстоятельный ответ. На что Ленин заметил: «А зачем? Мы просто объявим Каутского предателем» и сделал жест рукой, будто смахивая крошки со стола. Это и есть второй эпизод. 

Наконец, предоставим слово одному из известных художников — читатель, скорее всего, помнит его «кубистические» портреты Бориса Пастернака и Анны Ахматовой — Юрию Анненкову, написавшему в эмиграции книгу воспоминаний «Дневник моих встреч: цикл трагедий».

Как и всем, художнику трудно жилось в послереволюциолнной России. Друзья смогли организовать заказ — написать портрет вождя. 

Анненков пишет: «Ленин был неразговорчив. Сеансы (у меня их было два) проходили в молчании. Ленин как бы забывал (а, может быть, и действительно забывал) о моем присутствии, оставаясь, впрочем, довольно неподвижным, и только когда я просил его взглянуть на меня, неизменно улыбался. Вспомнив о ленинской статье «Восстание как искусство», я попробовал тоже заговорить об искусстве.

— Я, знаете, в искусстве не силен, — сказал Ленин, <…>, — искусство для меня, это… что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык, дзык! вырежем. За ненужностью. Впрочем, — добавил Ленин, улыбнувшись, — вы уже об этом поговорите с Луначарским: большой специалист. У него там даже какие-то идейки…

Ленин снова углубился в исписанные листы бумаги, но потом, обернувшись ко мне, произнес:

— Вообще, к интеллигенции, как вы, наверное, знаете, я большой симпатии не питаю, и наш лозунг «ликвидировать безграмотность» отнюдь не следует толковать как стремление к нарождению новой интеллигенции. «Ликвидировать безграмотность» следует лишь для того, чтобы каждый крестьянин, каждый рабочий мог самостоятельно, без чужой помощи, читать наши декреты, приказы, воззвания. Цель — вполне практическая. Только и всего.

Каждый сеанс длился около двух часов. Не помню, в связи с чем Ленин сказал еще одну фразу, которая удержалась в моей памяти:

— Лозунг «догнать и перегнать Америку» тоже не следует понимать буквально: всякий оптимизм должен быть разумен и иметь свои границы. Догнать и перегнать Америку — это означает прежде всего необходимость возможно скорее и всяческими мерами подгноить, разложить, разрушить ее экономическое и политическое равновесие, подточить его и таким образом раздробить ее силу и волю к сопротивлению. Только после этого мы сможем надеяться практически «догнать и перегнать» Соединенные Штаты и их цивилизацию. Революционер прежде всего должен быть реалистом».

Портрет работы Анненкова

«Как нам организовать соревнование»

Люди старшего поколения помнят, что ленинская статья с таким названием входила в обязательный для изучения студентами список. Она совсем небольшая, написана же всего через месяц с небольшим после октябрьского переворота на актуальную тему: как теперь жить? «Учет и контроль» — вот панацея, по Ленину, от всех проблем. Приведем отрывок из нее, ради одного в нем слова, сказанного почти мимоходом:

«Тысячи форм и способов практического учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами должны быть выработаны и испытаны на практике самими коммунами, мелкими ячейками в деревне и в городе. <…> В одном месте посадят в тюрьму десяток богачей, дюжину жуликов, полдюжины рабочих, отлынивающих от работы <…> В другом — поставят их чистить сортиры. В третьем — снабдят их, по отбытии карцера, желтыми билетами, чтобы весь народ, до их исправления, надзирал за ними, как за вредными людьми. В четвертом — расстреляют на месте одного из десяти, виновных в тунеядстве. В пятом — придумают комбинации разных средств и путем, например, условного освобождения добьются быстрого исправления исправимых элементов из богачей, буржуазных интеллигентов, жуликов и хулиганов. Чем разнообразнее, тем лучше, тем богаче будет общий опыт, тем вернее и быстрее будет успех социализма».