Гонения на Церковь в Советской России: подлинная картина. Продолжение

новомученики российские_.jpg

На фото: Святые Новомученики и Исповедники Российские. Современная икона. В этом году их память наша Церковь празднует 10 февраля

Один из главных тезисов Н. Сапелкина заключается в том, что основные гонения на Церковь в СССР имели место уже в 1930-е годы и были связаны с экономическими причинами, а в 1920-е годы, особенно во время правления Ленина они были минимальны. Он пишет:

«В 1920-е годы не было массового закрытия храмов и преследования духовенства… Но в 1930-е годы церковь оказалась в новой ситуации. Страна готовилась к большой войне… Надо было развивать промышленность, совершенствовать сельское хозяйство, укреплять армию с тем, чтобы мы смогли защитить свою страну. Начался процесс закрытия православных храмов с тем, чтобы использовать их под культурные, образовательные и хозяйственные нужды. Храмы большие, основательные, а в колхозах амбары ещё не построены, поэтому посчитали разумным использовать храмы под зерновые склады. Если не было в сельской местности школы либо клуба, то можно было переоборудовать церковное здание. А если нужны были ангары и гаражи для машинно-тракторной станции, то можно и в храме ее разместить. Такие мысли в обществе бродили, и нужно сказать, что эти мысли не были инспирированы государством. Тем более храмы в большинстве мест пустовали, долгое время находились без ремонта. Таким образом, начался процесс закрытия храмов». И проч.

Конкретный исторический анализ начисто опровергает эту дистиллированную картину. Свирепое и массовое, часто весьма изощренное по своей жестокости физическое истребление духовенства и простых православных мирян началось сразу после Октября и бушевало все годы т.н. «военного коммунизма». Прежде чем обратиться к цифрам, приведем описание нескольких типичных эпизодов, имевших место уже во время работы Поместного собора 1917 – 1918 гг.

Эти эпизоды собраны с использованием аутентичных источников того времени в ряде монографий, в частности, в упомянутом у нас в первой части трехтомнике В.Степанова (Русака). Ниже мы будем опираться, в частности, на уже проделанную им работу.

В дни работы Поместного собора, указывает исследователь, сведения о чрезвычайных происшествиях в связи с осуществлением декрета об отделении Церкви от государства на практике получали и рассматривали на самом высоком уровне. Но в материалах Собора сохранилось не так уж много случаев ареста клириков и епископов. Зато в сведениях об убийстве священнослужителей недостатка не было.

В дни революции в Севастополе был убит священник Михаил Чефранов[1]. Его вывели из храма и тут же, на паперти, расстреляли. Тело священника не было найдено. Вероятно, его выбросили в море. Отец Михаил был убит матросами только за то, что, что он напутствовал Святыми Тайнами (причащал) приговоренного к смерти[2]. Уже в первые месяцы революции в Царском Селе был убит протоиерей Иоанн Кочуров. Соборный совет по этому случаю постановил особой грамотой известить православное население о подвиге о. Иоанна и других, «во дни междоусобицы претерпевших мученическую смерть»[3]. 3 ноября расстрелян священник в г. Вытегры. 11 декабря 1917 года, как сообщали «Курские епархиальные ведомости», в Белогорской мужской пустыни был убит иеромонах Серафим[4].

В Александро-Невской Лавре 19 января 1918 года красногвардейцами был убит священник Петр Скипетров. Это убийство было отнюдь не единственным, совершенным в это время в Петрограде. (К событиям вокруг Александро-Невской Лавры мы еще вернемся). В Москве во время одной из манифестаций вооруженные пулеметами и бронеавтомобилями красногвардейцы и солдаты открыли беспорядочный огонь по направлению к Иверским воротам. Публика бросилась бежать в разные стороны, многие ложились на землю, другие бежали по их телам. Стрельба перекинулась на соседние кварталы. Красногвардейцы стреляли в народ, по окнам домов, особенно гостиниц. Пострадало несколько сот человек, убито было свыше 30 человек[5].

«Голос духовенства и мирян Черниговской епархии» сообщал, что сведения о грабежах и насилии поступали буквально со всех концов епархии. В начале января три грабителя ворвались в дом священника с. Янжуловки, Новозыбковского уезда, о. Неаронова. Требуя денег, они изрубили священника саблями до полусмерти, отрубили руку матушке, а ребенка на глазах родителей закололи штыками. Один из грабителей был схвачен местными крестьянами и убит. Другие скрылись[6].

В Калининской (Тверской) епархии в начале апреля 1918 г. на волостном сходе прихожане стали упрекать красногвардейцев в том, что они незаконно захватывают имущество церквей. Наиболее активно выступали Петр Жуков и Прохор Михайлов. Красногвардейцы тут же, на сходе, арестовали около 30 человек, жестоко избили их и повели в уездный город Вышний Волочок. Дорогой 10 арестованных они замучили до смерти. С особо изощренной, садистской жестокостью были убиты Петр Жуков и Прохор Михайлов. Последнего беспрерывно били два дня, по дороге в уездный город ему нанесли 8 штыковых ран и застрелили на 9-й версте. Тела этих исповедников были торжественно погребены в своем приходе при огромном стечении народа[7].

Тысячи людей пришли проститься и с почтенным старцем, необычайно любимым всеми прихожанами – костромским протоиереем Алексеем Васильевичем Андрониковым, настоятелем Борисо-Глебской церкви, 87 лет, который прослужил в этом храме 63 года. Убийцы ворвались в спальню, нанесли ему смертельную рану в голову, кинжалом ударили в сердце[8]. Здесь нужно обязательно подчеркнуть, что и эта и другие, столь же жестокие бессудные расправы, вызывали живейший отклик в народе, похороны страдальцев проходили при огромном стечении народа, с участием немалого числа клириков и даже архиереев. Многие из этих людей, в свою очередь вскоре становились мучениками.

Мы привели отнюдь не самые яркие случаи, а просто первые попавшиеся, имевшие место еще во время работы Поместного собора 1917 – 1918 гг. Подобного рода эпизоды в первые послереволюционные годы исчисляются сотнями. (К статистике гонений мы еще обратимся специально). Никакими «рациональными» причинами объяснить все эти свирепые, изощренные жестокости невозможно. Поэтому для всех объективных, непредвзято настроенных исследователей очевидно, что это была просто волна беснования, охватившая тех, кто в душе своей отрекся от Бога и Царя и «пошел в революцию».

Собор принял несколько предложений своей особой комиссии, в связи с небывалыми гонениями на Церковь, из которых первое определяло назначить особый день для соборной молитвы об убиенных за веру. Таких было очень много, но документальные данные к тому моменту были получены лишь из семи епархий.

31 марта 1918 года в храме Московской духовной семинарии патриархом Тихоном в сослужении сонма духовенства была отслужена заупокойная литургия и панихида по невинным жертвам совсем недавних гонений. Поминальный синодик выглядел следующим образом:

«О упокоении рабов Божиих, за веру и Церковь православную, убиенных:

Митрополита Владимира

Протоиереев: Иоанна,

Петра,

Иосифа,

Павла и чад его,

Игумена Гервасия,

Иереев: Павла,

Петра,

Феодора,

Михаила,

Владимира,

Василия,

Константина,

Иеромонаха Герасима,

Диакона Иоанна,

Послушника Антония,

Раба Божия Иоанна

и многих священного, иноческого и мирского чина, их же имена Ты, Господи Сам веси»[9].

С момента прихода большевиков к власти прошли считанные месяцы, много меньше года. Программу дальнейших действий в направлении «борьбы с религией» лапидарно выразил будущий соратник Дзержинского чекист Рогов: «Одного не пойму: красная столица и церковный звон? Почему мракобесы на свободе? На мой характер: попов расстрелять, церкви под клуб – и крышка религии![10]»

Вакханалия бессудных расправ продолжалась и после закрытия собора, при этом все усиливаясь и сопровождаясь еще и прямыми кощунствами. В «Очерках русской смуты» генерала А.И. Деникина приводится такой эпизод. «Особая комиссия» после занятия Харькова деникинскими войсками установила: «Забравшись в храм под предводительством Дыбенко (тогдашнего сожителя известной феминистки, соратницы Ленина А. Коллонтай), красноармейцы вместе с приехавшими любовницами ходили по храму в шапках, курили, ругали скверноматерно Иисуса Христа и Матерь Божью, похитили занавес от Царских врат, разорвав его на части, церковные одежды, подризники, платки для утирания губ причащающихся, опрокинули Престол, пронзили штыком икону Спасителя. После ухода бесчинствовавшего отряда в одном из притворов храма были обнаружены экскременты»[11].

Лукавый «аргумент», используемый Сапелкиным и ему подобными, заключается в том, что многие эпизоды, подобные описанным выше – это все стихия, самосуд, а большевистская власть ко всему этому якобы непричастна. Такая «наивность» многого стоит. Если мысль наших уважаемых оппонентов сводится к тому, что столь негативное отношение к религии и Церкви якобы всегда жило в русском народе, во всяком случае в известной его части, то можно спросить: почему же при царской власти ничего подобного не было? Так боялись царей? Ведь то, что режим большевиков по степени жестокости, свирепости многократно превосходил все, что было раньше в России, сегодня может оспаривать лишь совсем отъявленный лжец или полный безумец! Ясно, что реальный ответ лежит на поверхности. Все описанные выше и многие другие случаи самосуда лежали «в тренде» новой власти, которая в первые годы революции и Гражданской войны как раз делала все, чтобы как можно сильнее разнуздать в народе самые темные инстинкты, канализировав их в «нужном» направлении. Когда же в интересах режима нужно было кого-нибудь решительно подавить, то «народная» власть не останавливалась ни перед какими жестокостями для водворения «порядка». (Как было, например, в случае с Тамбовским и Кронштадтским восстаниями, где уже отнюдь не белогвардейцы, а самые что ни на есть народные массы выступили против большевиков). Так что нарочито «наивные» разговоры о том, что первомученика митрополита Владимира (Богоявленского) убили «не большевики, а бандиты», совершенно не идут к делу. Бандиты-то откуда взялись? Что-то мы не припоминаем, чтобы при царской власти было столько бандитов или чтобы имевшиеся тогда уголовники вели себя подобным образом по отношению к духовенству. Все же разговоры о том, что революционная стихия была разнуздана Февральской революцией, а большевики, де, лишь навели порядок, для всякого, кто хорошо знаком с историей, выглядят совсем уж примитивной манипуляцией. То, что отдельные антицерковные эксцессы имели место уже после Февраля 1917-го, еще до Октябрьского переворота, это, конечно, правда. Но, во-первых, масштабы и степень жестокости их несопоставимы. Во-вторых, у Временного правительства все же не было сознательной программы уничтожения Церкви. Наконец, в-третьих, само «абсолютное» противопоставление Февраля и Октября является откровенной манипуляцией. Это были этапы единой революции, единого разрушительного процесса, и никакие противоречия между Временным правительством и Советом рабочих и солдатских депутатов, между разными социалистами и большевиками, между «ленинской гвардией» и последующими выдвиженцами Сталина (хотя, конечно, все эти противоречия были порой довольно острыми, доходя до смертельного антагонизма) этого общего единства разрушительной революции, растянувшейся на годы и десятилетия, отнюдь не нарушают. Не следует постижение реальной истории заменять накручиванием все новых и новых мифов.

Теперь от описания «спонтанных» гонений самых первых лет и даже месяцев революции обратимся уже к тем, которые были прямо санкционированы новой властью. Как указывает дьякон Владимир Степанов (Русак), «самосуд гулял по Советской России до середины 1919 года… В 1919 году эти «самосуды» перешли в руки состоявших на месячном жаловании членов Чрезвычайных комиссий…; «мировой пожар», «мировой оркестр» все заметнее начинали подчиняться коммунистическим пожарным и дирижерам; приобретение мира стало превращаться в организованное и директированное разрушение»[12].

Ярким примером такого рода является начало разгрома Александро-Невской Лавры.

13 января 1918 года по приказу комиссара призрения Александры Коллонтай Лавра была занята красногвардейцами и матросами. Это (вопреки фейковой модели истории, предлагаемой Н. Сапелкиным, Е. Спицыным и другими современными фантазерами) вызвало массовое, ненасильственное сопротивление православного народа, явившее собою пример колоссальной силы молитвенного энтузиазма и духовной солидарности православных христиан, достойных древних патериков, времен гонений Нерона и Диоклетиана. В пять часов вечера, рассказывает В. Степанов (Русак), 14-го января в главном соборе Лавры совершался акафист. Митрополит Петроградский Вениамин возглавлял богослужение. Собор был переполнен, как в пасхальную ночь. Многие богомольцы рыдали. Богослужение продолжалось несколько часов. По окончании его они обратились к митрополиту с предложением немедленно организовать особую охрану Лавры и заявили, что они здесь же, в церкви, умрут, но не допустят разорения святыни: «Пусть нас кормят мякиной, пусть над нами издеваются, пусть окончательно лишат всего, но Бога отнять мы не допустим», – заявили они[13]. Затем богомольцы обратились к владыке с просьбой, чтобы в случае вторичного прибытия незваных гостей он распорядился ударить в большой колокол, что послужит сигналом, по которому все дорожащие своей верой и святынями устремятся в Лавру.

17-го января в Петрограде, в зале Общества распространения религиозно-нравственного просвещения состоялось многолюдное собрание духовенства и представителей приходов. Громадный зал не смог вместить всех желающих. Собрание приняло решение провести крестный ход из всех храмов столицы к Александро-Невской Лавре, а также резолюцию протеста против захвата Лавры и духовно-учебных заведений.

19 января, около часу дня, в Лавру, по распоряжению любвеобильной комиссарши А.Коллонтай, прибыл отряд красногвардейцев и матросов во главе с комиссаром Иловайским. Иловайский прошел к митрополиту Вениамину и потребовал «очистить помещение». В ответ владыка заявил, что может протестовать только христианскими мерами, но подчиниться отказался. Иловайский также потребовал от наместника Лавры преосвященного Прокопия сдать все монастырское имущество, угрожая применить силу и также получил отказ. Комиссар объявил всех арестованными.

В это время с колокольни раздался набат. Оказалось, что находившиеся в Лавре богомольцы, узнав о появлении здесь красногвардейцев, по собственной инициативе бросились на колокольню и забили тревогу. К Лавре стали быстро стекаться толпы народа. Слышались крики: «Православные, спасайте церкви!» К толпе вышел Иловайский с матросами, которые стали угрожать оружием. Их окружили со всех сторон. Затем толпа обезоружила матросов, а комиссара сбили с ног, отобрали револьвер. Дело могло закончиться самосудом, однако монахи спасли комиссара, сумев вывести его через задние ворота и сдав на руки солдатам. Красногвардейцы, побросав оружие, разбежались. Караульные же, приставленные к арестованным членам духовного собора, стали умолять тех спасти их от разъяренного народа(!). В итоге их также вывели через запасной выход в безопасное место.

Вскоре к красногвардейцам прибыла подмога с пулеметами. Дали несколько залпов. Протоиерей Петр Скипетров обратился к красногвардейцам с увещанием не производить насилий над верующими, не глумиться над святынями и был застрелен. Монахи с большим трудом смогли удержать прихожан от ответного насилия. Затем в покоях митрополита был созван Духовный собор Лавры, на котором было постановлено поручить охрану Лавры воинской части, расквартированной в самой же Лавре(!).

С утра 20 января Лавру стали заполнять толпы богомольцев. Митрополита Вениамина посетили делегации с нескольких крупных заводов. Рабочие выразили полную готовность защищать имущество и святыни Лавры.

В результате вышеописанных событий управделами Совнаркома Бонч-Бруевич от имени советского правительства попросил наместника Лавры преосвященного Прокопия успокоить богомольцев, поскольку те, по его словам, все неправильно поняли. Просто, де в помещениях Лавры хотели с самого начала разместить инвалидов(!). А в советских газетах были опубликованы сообщения, в которых коренным образом искажалась реальная картина событий, полностью умалчивалось о действиях комиссара Иловайского, о стрельбе красногвардейцев по безоружным людям, а говорилось лишь о «зверствах толпы, подстрекаемой монахами». Столь же лживо утверждалось, что о. Петр Скипетров (безоружный) якобы сам напал на вооруженный отряд(!), и стрельба со стороны красногвардейцев носила лишь ответный характер. Так что, как видим, фантазии Сапелкина и К° широко применялись большевистскими пропагандистами уже тогда, при начале гонений.

Похороны мученика на лаврском кладбище вылились в массовое молитвенное действо. Проститься с ним пришли многие тысячи православных людей.

Даже эсеровская «Воля страны» в те дни писала: «Теперь, при диктатуре большевизма, в церквах появляются вооруженные отряды с пулеметами. Ими фабрикуются новые святые, они создают мучеников на почве религиозной так же, как создают они их во всех других областях русской жизни. Борьба, предпринятая Смольным для проведения в жизнь своих декретов, в той форме, в которую она вылилась в Лавре, ничего, кроме взрыва ненависти, не может вызвать. Убийство несчастного священника Скипетрова так же отвратительно, как расстрел манифестации 5-го января (речь идет о подавлении выступлений в поддержку Учредительного собрания – В.С.) и убийство Шингарева и Кокошкина. Большевики возвращают Россию к Средневековью. Ко всем ужасам войны классовой, национальной, партийной, областной и внешней они прибавляют еще войну религиозную, быть может, самую страшную и самую нелепую из всех»[14].

21 января, в виде протеста против действий большевиков, был проведен грандиозный крестный ход в Лавру из Петроградских храмов, в котором участвовало около 500 тысяч человек. (То есть город на какое-то время был просто парализован). В нем люди разных сословий объединились для отстаивания веры. В защиту Лавры и ее наместника принимались массовые петиции. Еще не закрытые газеты всех направлений, кроме, естественно, большевистских, дружно осуждали действия властей. В итоге красногвардейцам пришлось оставить монастырь[15]. В конце января было организовано из мирян и монашествующих Александро-Невское братство для отстаивания интересов обители и охраны церковного достояния. События января 1918 года в Лавре стали первым открытым столкновением новой власти и Русской Церкви, причем здесь Церкви удалось одержать единственную крупную победу (хотя, как понятно, и врéменную) над большевистским правительством[16].

Данный важнейший эпизод наглядно демонстрирует всю лживость излюбленного тезиса большевиков и их нынешних последователей о том, что преследование Церкви, де, носило классовый характер и осуществлялось в интересах народа. Вопреки фейкам Сапелкина и К°, народ, как показали события вокруг Александро-Невской Лавры, был как раз на стороне Церкви. Собственно, Церковь и народ в России всегда были нераздельны.

При всех сложных перипетиях в дальнейшей судьбе Лавры, включая временный (в 1922 году) переход ее в руки обновленцев, изъятие и осквернение мощей св. Александра Невского и т.д., монастырь продолжал существовать вплоть до 17 февраля 1932 года, когда в ночь на 18 февраля в Ленинграде были арестованы все монашествующие. В распоряжении Церкви осталось два храма в качестве приходских, один из которых был окончательно отобран в 1933 году, а другой «продержался» аж до января 1936 года.

События, аналогичные тем, что произошли в связи с нападением на Александро-Невскую Лавру, коснулись в те дни и в скором времени многих храмов и монастырей. Одно перечисление их заняло бы немало страниц.

Лживый тезис необольшевиков о том, что большевики совсем не преследовали Церковь как именно религиозную организацию, вне какого-либо экономического аспекта или даже просто политической целесообразности, начисто опровергается страшными страницами нашей новейшей истории, связанными с прямыми кощунствами, глумлением над самой верой, а именно – так называемым вскрытием мощей. Ведь никакой материальной ценности останки святых не представляли! Также очевидным образом в защите поругаемых святынь никак нельзя было усмотреть никакой «контрреволюции», то есть политического заговора против большевистского режима. Тем не менее, когда православные люди начинали протестовать, защищая свои святыни, их подавляли со всей жестокостью именно как политических заговорщиков, так, как если бы они выступили против «народной власти», используя силу оружия. Впрочем, если православные люди не препятствовали прямо надругательству над святынями, а ограничивались лишь петициями, то реакция властей бывала поначалу довольно «мягкой». Так, например, когда на имя председателя ВЦИК поступило ходатайство группы граждан села Троицкого Большого об отмене постановления Тверского губисполкома о передаче мощей (без указания чьих) в музей церковной старины, то жалоба эта в лучшем бюрократическом стиле была спущена вниз по инстанциям и в итоге Тверскому губисполкому было предложено «выслать в село Троицкое Большое толкового лектора-агитатора на предмет разъяснения крестьянам смысла мотивов решения Тверского исполкома по содержанию возбужденного вопроса, равно и декрета об отделении Церкви от государства и о вышеуказанных действиях и о настроении трудящихся масс поставить в известность»[17] вышестоящие инстанции. Оцените стиль. И при этом, оправдывая кампанию по изъятию мощей, большевики часто ссылались на мифическое «волеизъявление народа»!

Такое упорство было свойственно прежде всего самому Ленину и людям из его ближайшего окру